Белая тигрица


     Кони неслись быстрее ветра, им не хватало только крыльев. Это были те минуты, когда мы, маленькие люди, могли чувствовать себя чуть ли не богами. Давно мне не было так легко и просторно! Летели облака, деревья, просеки, летела под копытами дорога, уводя все глубже в лес, все дальше от города.

Дорога становилась все уже, еловые лапы уже хлестали по плечам и загораживали солнце, кусты малины стояли необорванные. Мы устало и довольно переглянулись, и я заметил, что Ольвина переполняет такое же тихое, необъяснимое счастье. Оказывается, можно быть счастливым и с горбом на спине, если есть лес, а в лесу озеро, если есть дорога и отличные кони, чтобы мчаться по ней, и если тебе никто не мешает всем этим наслаждаться. Никто. Это главное.

Мы свернули на тропу к Сонному озеру. Начались знакомые места. Я был здесь два года назад. Мой хозяин граф Андорм гостил у барона Оорла в замке, он не столько охотился, сколько ухаживал за его молоденькой дочкой, на которой через год женился.

Она мне тогда не понравилась, показалась глупой и надменной, а отец ее вообще внушал трепет. Нравились мне только ее изысканные наряды. Я столбенел, глядя на алмазные россыпи на платье, на изящные линии декольте и воротника, на кружевные манжеты, на высокий головной убор, расшитый серебром... Я смотрел на нее как на красивую куклу, не больше. Я даже придумал тогда маленькую песенку о том, как одна такая кукла ожила, сбежала от хозяина и стала роковой женщиной. Пошленькая была песня, но господам нравилась.

Озеро своим спокойствием и зеркальной чистотой навевало сон. Несмелые волны лизали песчаный берег еле-еле. На востоке небо было темное, а лес светло-салатовый, с розовыми стволами, подсвеченный косыми лучами заходящего солнца. А на западе была обратная картина – небо еще голубое, по-летнему ясное, а лес – темный, непроницаемый, грозный. Я стоял по колено в воде и крутил головой то вправо, то влево. Ольвин уже окунулся.

- Ну, ты чего? Ныряй!

- Нырнуть-то не долго.

- А что?

- Я же из Озерии. Для меня озеро – это не просто водоем.

- А, понял! Священнодействие. Тогда я уплываю!

- Подожди!

И я бросился в эту священную воду и поплыл. Я знал, что на том берегу должен быть большой плоский камень, ровный и гладкий как постамент, разогретый за день солнцем, на нем хорошо лежать, раскинув руки, смотреть на сосновые лапы и облака и ни о чем не думать. Черт возьми! Я здоров, я молод, я свободен, я никому ничего не должен, я могу говорить, что хочу, петь, что хочу, сочинять что хочу, не оглядываясь на то, понравится это какому-то самодовольному истерику или нет. Как я мчался сюда на Дедале! А теперь рассекаю воду. А потом найду мой камень, лягу на него, как два года назад, но никто уже меня не найдет и не пнет сапогом под ребро. «Какого черта! Мы уезжаем!»

- Плывем назад, Мартин?

- Мы же почти доплыли! Там есть такой гладкий камень...

- Мы опоздаем. Изольда будет сердиться.

- Она это умеет?

- Еще как!

- Ладно, тогда в другой раз.

На берегу я его рассмотрел: тонкий, но с сильными руками, среднего роста, если б не горб, был бы, наверное, высоким.

- Ты часто тренируешься?

- Приходится каждый день. Сила еще остается, а гибкость пропадает тут же.

- Слушай, а почему ты стал акробатом?

Ольвин шнуровал башмаки, но прервался и посмотрел на меня.

- Ты про это? - он показал на свой горб и усмехнулся, мне стало неловко от своего вопроса, - назло, - сказал он, - понимаешь, захотелось владеть своим телом. Да и выхода другого нет: если не тренировать мышцы спины, можно и совсем скрючиться.

- Ты с рожденья такой?

- Да. Поговаривают, что моя матушка нагуляла меня с каким-то бродягой, пока отец воевал под Алонсом. Она меня ненавидела до самой своей смерти, хотя делала вид, что любит. Деспотичная была женщина. Медведь ее задрал в лесу.

О матери он говорил безо всяких эмоций, с холодной иронией, деловито завязывая шнурки. «Я непривязчив!»

- А отец? - спросил я, ожидая еще большего презрения.

Но Ольвин задумался, посмотрел на небо, потом на озеро, потом в землю.

- Он слишком многого от меня хотел. Сам он человек слабый и ранимый, но самолюбия хоть отбавляй. Захотел сделать из меня «настоящего мужчину».

- Это как?

- А это в его понятии – сильный, целеустремленный и неразборчивый в средствах. Чтобы все боялись.

- Понятие времен Эриха Второго.

- Отец воевал под его началом и был ему предан и душой и телом. Соответственно, все черты короля: жестокость, грубость, властность, прямолинейность, - казались ему высшими добродетелями. Король – это пример для подражания. Тогда многие так считали. Это сейчас другой король и другая мода, да и воюем меньше, всё больше развлекаемся!

- Так может, твой отец уже переменил свои взгляды? – спросил я, - его образец настоящего мужчины благополучно скончался, причем недалеко от того места, где мы с тобой сидим. И не спасла его ни воля, ни целеустремленность.

- Он не из тех, кто меняет свои убеждения, - ответил Ольгерд, - до сих пор ставит свечки за упокой своего незабвенного Эриха. Он по натуре раб, ему нужен кумир, пусть даже и мертвый.

- Ты что, его видел?

- Странно, да? Что поделать, я навещаю его иногда, отец все-таки. Изольда об этом не знает.

- А ты его не боишься?

- Я от него никак не завишу. И потом, я теперь сильнее его. Кстати, Мартин, нам давно пора домой.

Обратно ехали не спеша, лес постепенно остывал от дневного зноя, но закат с вечерней прохладой были еще далеко. Мы опаздывали, но какая-то блаженная усталость не позволяла двигаться быстрее. Ольвин наконец вышел из задумчивости, в которую его ввели, очевидно, мои расспросы об отце, и вспомнил обо мне.

- А ты уже бывал в этих местах?

- Приходилось. Я служил тогда графу Андорму, а он зять барона Оорла.

- Андорм? Столичный франт, если я не ошибаюсь?

- Один из любимцев короля. Но король переменчив как женщина, в последнее время мой граф не очень-то в чести при дворе.

- До нас тоже иногда доходят дворцовые сплетни.

Ольвин выразительно поморщился.

- Тебе не нравится наш король? - усмехнулся я.

- Мне кажется, у нас вообще нет короля, - ответил он, - Эрих Второй был жестокий человек, но он хоть не разбазаривал казну так бездумно и бездарно. Его боялись. Он знал, чего хотел, и как этого добиться, и если б Оорл не постарался...

- Ты же только вчера уверял, - напомнил я, - что Эрих Второй умер в ваших краях от сыпной лихорадки?

- Здесь нас только двое, - ответил он, - и мы в лесу. И тебе я не советую больше никого об этом спрашивать.

- Не буду, - сказал я, - но ведь это так?

- А какая нам, собственно, разница? - посмотрел на меня Ольвин, - ничего уж не исправишь и короля не воскресишь. У нас даже университет закрыли, потому что денег на науку нет. И на армию – нет. Зато на пиры и представления – есть! Вот так и живем.

- Ты сам даешь представления, - заметил я, - и нынче это позволяется. То-то артистов расплодилось!

Этого он отрицать не мог. Эрих Третий благоволил к искусству во всех его проявлениях. Быть артистом, художником, музыкантом стало модно и даже доходно. Люди устали от бесконечных войн и хотели зрелищ. Они хотели видеть красоту, ловкость, возможности человеческого тела. Они хотели смеяться. И они платили за это звонкой монетой.

- Артисты разные бывают, - сказал Ольвин, - мы-то честно в поте лица свой хлеб зарабатываем. От нас казна не обеднеет.

- Интересно, о чем будет ваша пьеса? – спросил я.

- Вот вечером и узнаешь, - усмехнулся он, - кстати, цветов надо нарвать. И побольше! Иначе нам влетит с тобой за опоздание.

Предложение было весьма разумное. Он только не знал, что я не люблю слушать чужие сочинения. Я люблю рассказывать сам.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30  

Комментарии