Белая тигрица


      Помост получался большой. Тори и Сильвио приколачивали последние доски, своим стуком они мешали мне петь, я орал для большей громкости, но лютню было почти не слышно. Песенки я пел самые незатейливые, под которые Ольвину, Касьо и Марианне было веселей кувыркаться. Люди подходили и отходили, удовлетворив свое любопытство, но любопытных было много, и мы все время находились в плотном кольце.

В это время дома Изольда и Нолли шили костюмы и занавески. Гостиная была завалена тряпками как лавка старьевщика. Гости собирались почти каждый вечер, мы репетировали, давясь от хохота, и расходились за полночь. Я уже стал забывать свою прежнюю жизнь. Я быстро перерождался из придворного музыканта в уличного. Я был свободен, что бы там ни утверждал граф Андорм! Я сам бедняк и пою для бедных. Как всё просто! Правда, меня опять никто особо не слушает, но это уже можно пережить. Уж лучше так, чем в золотой клетке…

Иногда возле нас останавливались и знатные особы, и даже сама герцогиня Алоиза Тарльская. Нас это не смущало. Нам было весело и как-то на удивление легко. Я опасался только появления барона Оорла, он мог меня узнать и оставить от меня одно большое мокрое место, но его, к счастью, не интересовали подобные зрелища.

В полдень Изольда принесла корзинку с едой. Мы уселись на помосте и развернули салфетки. Главное было схватить лучший кусок побыстрее, пока не подоспел обжора-Сильвио. Я успел.

- Наконец-то ты перестал стучать, - сказал я ему с облегчением, - шум толпы кажется тишиной после твоего стука!

- Ах, какой ты нежный мальчик! - отозвался он, запихивая в рот немыслимой величины кусок, - я ж тебе не по голове стучу!

- Ты ему петь мешаешь, - вступилась за меня Марианна.

- Да у него просто голоса нет, - засмеялся Сильвио, а вслед за ним и все остальные.

- А у тебя – слуха, - проворчал я.

Сильвио меня недолюбливал, и я не разобрался еще почему. Он как-то сразу насупился, когда Ольвин меня ему представил, оглядел с головы до ног и сделал для себя какой-то вывод. Раз и навсегда. Я тоже его оглядел. Он был высокий и худой, с острым подбородком, с длинным насмешливым ртом, с большими впалыми глазами, слишком красивыми для его ехидной рожи, и с пепельными волосами, завитыми мелким бесом. С образом обжоры это как-то не вязалось, но потом я убедился, что аппетит у него действительно неуемный. Мне он не нравился тоже, рифмоплет, бабник и пьяница.

Другое дело – Тори! Атлет, силач, молчаливый, белокурый красавец, недалекий, но простой и добрый. Такие теперь редкость. Ольвин тоже его любил. Впрочем, Ольвин любил всех и никого. Он был «ничей». Его единственным слабым местом была его сестра, ради которой он и жил на этой грешной земле, скитался по разным городам, менял друзей и знакомых и сидел по ночам над проклятыми древнехарейскими трактатами.

Нолли боготворила его по-прежнему, но это перестало меня раздражать, потому что я понял, что ревновать к нему так же глупо, как к статуе Эриха Второго в Трире на Дворцовой площади. Да меня и самого к нему тянуло. Не знаю, что, не знаю, как, но я искал его дружбы.

Я лениво растянулся на горячих необструганных досках. В голубом небе медленно проплывали обрывки облаков, и сияли золотом шпили Ратуши и костела святой Гертруды, чуть ниже краснели черепичные крыши с трубами и флюгерами, еще ниже отражали солнечный свет окна. А на земле суетились люди с корзинками и мешками. Я жмурился как сытый кот и смотрел на них сверху вниз.

Я сам удивлялся, что мне так хорошо жить на этом свете. Неужели это то, что мне нужно? То, к чему я шел всю жизнь? То, зачем создал меня Господь? Простые друзья, простые радости и простые трудности... И я тоже, оказывается, простой и обыкновенный, и ничего мне больше не надо: ни особой судьбы, ни особой любви, ни особых покровителей. И белой тигрицы не надо!

Да кто мне сказал, что я должен прожить какую-то необыкновенную жизнь? Просто Бог дал мне талант, и я тащу этот крест на себе чуть ли не с рождения! Я должен, я обязан... а кому?

Энди Йорк поет на рыночной площади! Энди Йорк живет в ремесленном квартале! Энди Йорк уже давно ничего не сочиняет! Энди Йорк подружился с уличными артистами! Кошмар… Энди Йорку нравится одна домохозяйка, которая кроме котлет ничем не интересуется, шьет, вяжет, кормит кур... Энди, что с тобой случилось, после того как ты переступил порог этого дома? Неужели умер? А может, оно и к лучшему? Мятущийся, самовлюбленный, продажный, порочный, гениальный Энди Йорк умер! И черт с ним, не жалко! Меня зовут Мартин. Я не выдумываю больше сказок, я не пишу песен, у меня нет голоса... И я свободен!

Когда спала полуденная жара, мы снова выступали. Как назло, в первом ряду стояла девушка немыслимой красоты, так похожая на женщин моей родной Озерии, что у меня защемило сердце. Все, что я только что для себя решил, моментально рухнуло. Предательский Энди Йорк сразу ожил во мне и потянул куда-то далеко-далеко, к синим озерам, к мачтовым соснам, к Орлиным Камням, к белой тигрице... Тут же захотелось встать, все бросить, все начать сначала, с самого начала! Мешок за плечи – и в лес! Заблудиться, затеряться, взвыть от одиночества, исколоться, исцарапаться, исхудать, устать до тошноты... и тогда придет Оно. Вдохновение. И тогда весь мир мой, и космос мой, и всё мое! И сам я – белый тигр!

Сильвио стучал молотком. Ольвин и Касьо перекидывали тоненькую Марианну из рук в руки как игрушку, Изольда сидела на перевернутой корзине и хлопала громче всех. Я допел куплет и спросил у нее, кто эта маленькая синеглазая богиня в первом ряду.

- Даная Доминицци, - коротко ответила Изольда и уничтожающе усмехнулась.

Я был презираем. Я не знал, кто такая Даная Доминицци! Я восхищался ею просто так, слепо и глупо, и вынужден был признать, что Господь Бог тоже гений в своем роде и тоже может, если захочет, создать совершенство, хотя бы и в образе женщины.

Ольвин устало сел рядом со мной, вытер пот с лица и глотнул из фляги.

- Ну и народу сегодня!

Я наклонился к его уху.

- Ольвин!

- Что?

- Я не могу молчать! Посмотри, какая девушка в первом ряду! Когда я на нее смотрю, меня тянет на подвиги! Да ты не туда глядишь! Вон же она...

Ольвин уже глядел куда надо.

- Замечательная девушка, - согласился он, - если хочешь, я тебя с ней познакомлю.

Такого ответа я не ожидал. Я думал, этот книжный сухарь хотя бы вытянет лицо от изумления и признает наконец, что кроме его сестры на земле есть и другие женщины, достойные внимания, с синими как озера глазами, с лебединой шеей, с тяжелыми черными косами...

- Ты ее знаешь?

- Да. Это дочь башмачника Доминицци. Наша местная красавица. Герцогиня Алоиза приблизила ее к себе и осыпает милостями как родную дочь.

Только тут я заметил, что за спиной у нее стоят два холеных телохранителя, а отделка на платье слишком тонка для простой горожанки. В ней было что-то от принцессы и от служанки одновременно. Губы сложены капризно, подбородок надменно приподнят, а глаза добрые и кроткие.

- Познакомь, - сказал я.

Когда представление закончилось, Даная Доминицци уже исчезла. Публика разошлась, солнце покраснело и зацепилось за шпиль костела, оно медленно и лениво таяло как масло на сковородке. Снова хотелось жить. Долго и счастливо. Ярко. Необыкновенно. Так, как никогда не получалось, что бы я ни делал.

А потом пришли домой, я умылся теплой водой, наелся, напился, растянулся на кровати, и мне уже ничего не хотелось. Я был снова сытый домашний кот, всем довольный и ласковый, и сосновым лесом моя комната уже не пахла, она пахла сладкими пирожками и яблоками. И что это со мной случилось там, на площади?

- Энди, я сегодня видела отца, - шепотом сказала Нолли.

Я сел.

- Когда?

- Когда ходила к портнихе. Он выезжал от герцога. Очень злой. Опять что-то не поделили!

- Он тебя не узнал?

- Я спряталась за угол.

Вид у нее был совершенно несчастный, хоть она и бодрилась. Никогда она еще не казалась мне такой маленькой и беспомощной! И никогда я не давал себе труда подумать, что будет с ней дальше, с ней, а не со мной. Сегодня я уже изменил ей. В душе. Мне ничего не стоит изменить ей и на самом деле. Я не привык сдерживать свои желания, я слишком себя люблю, я порочен и развращен, хоть и пою о высоких чувствах. Это только слова, слова и музыка.

- Боже мой, - сказал я с отчаянием, - Лючия, ты же ни в чем не виновата...

Она покорно выносила мои торопливые поцелуи, золотые волосы ее были распущены, я погрузил в них руки, я уткнулся в них лицом, я вдыхал их аромат и заметил вдруг, что у самых корней они не золотые, а черные.

- Ты красишь волосы? - удивился я.

- Ну и что?

Нолли почему-то смутилась и отсела от меня на другой край кровати.

- Ничего, - сказал я, - просто раньше я этого не замечал.

- Ты много чего не замечаешь, - усмехнулась она, - потому что интересуешься только собой.

- Неправда, - возразил я, - ты сама со мной никуда не ходишь.

- Может, мне еще и выступать с тобой на площади?

Я не стал отвечать, мне показалось, что мы сейчас опять поссоримся, слишком уж часто в последнее время это случалось.

- Иди ко мне, - сказал я, - или ты меня уже не любишь?

- Я тебя ненавижу, - вздохнула она.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30  

Комментарии