Стеклянный город


      После сражения под Семисором было много пленных, в том числе и именитых, которых можно было бы обменять на своих, что я обычно и делал, но на этот раз не было сил даже взглянуть на них. Я благодарил Бога, что остался жив в этой мясорубке и шатался от усталости. После зверского возбуждения охватила полнейшая апатия.

Я сегодня испугался. Впервые так пронзительно остро испугался смерти! Раньше я дрался бездумно, я ненавидел себя и даже хотел умереть. Теперь у меня появилась цель – выжить в этой войне и отомстить: за Марту, за детей и за свою поломанную жизнь.

Я перестал себя смертельно ненавидеть, и мне впервые захотелось жить. Я вдруг как будто прозрел! Увидел утром могучие ели под охапками снега, чистый ручей, сухой желтый тростник, услышал вдруг великую тишину, вдохнул морозный воздух и понял, несчастный, что жизнь прекрасна, что есть в ней какой-то скрытый смысл, и что теперь я буду цепляться за нее, что бы ни случилось. И чуть не погиб! Я испугался внезапно, неосознанно, рука моя дрогнула, и если б не Клавдий, лежать бы мне сейчас в снегу окоченелой куклой.

Я никого не хотел видеть, ни с кем – говорить. Мне надо было разобраться в себе. Я пошел к тому ручью, что так потряс меня утром, перед сражением. Это случилось на рассвете, сейчас был закат, ручей всё так же убегал куда-то, но никак не мог убежать. Он был вечный. Вода была прозрачная, торопливая и без конца омывала и без того чистые камни. Я смотрел на воду долго, сидя на сучковатой коряге, а лагерь медленно погружался в сумерки.

«Уйти, убежать отсюда! Пусть воюют, как хотят! Разве мне больше всех надо?» - думал я отчаянно, - «что мне до Лесовии? Не сейчас, так через тысячу лет, ее всё равно кто-нибудь завоюет, ни одно государство не простояло вечно, так стоит ли... Все эти войны, мятежи, перевороты, - это же мышиная возня! А эти громадные ели смотрят на нас свысока и смеются, и ручей смеется!.. Зачем это всё? Зачем?.. Или я просто трус?..»

По мостику из двух досок ко мне шла женщина в черном. Она была как вороново крыло на белом снегу. И, как всегда при ее появлении, что-то екнуло в груди, хотя уже и привык, и верил ей, и не боялся. Она села прямо на снег.

- Что-нибудь случилось, Бриан? Ты не ранен?

Я покачал головой, она смотрела внимательно и хмурилась, скрывать от нее что-то было бесполезно, я и не пытался.

- Я не знаю, что со мной, Эрна. Просто плохо.

- Я вижу. Это пройдет.

Она хотела успокоить меня, но я только разозлился.

- Это не пройдет, - зло проговорил я, глядя ей в иконные глаза, - я не тот, кем ты так гордишься. Я не Бриан! Бриан умер! Самый умный, самый сильный...

- Самый красивый, - докончила она спокойно.

- Он умер, - повторил я, - ты не за того меня принимаешь. Я другой.

- Я знаю. Ты Антоний Скерцци, но разве это что-нибудь меняет?

- Ты и это знаешь?! Нет, я тебя все-таки боюсь, Эрна!

Ветер переменился, потянуло костром: дымом и варевом. Захотелось наконец в тепло, надоел этот снег, и этот ручей, и эта сучковатая коряга. Надоела эта всезнающая ведьма со страшными глазами!

Я хотел встать, но вместо этого сполз к ней на снег, положил ей голову на колени.

- Что со мной, Эрна? Я потерял в себе всякую уверенность. Я слаб.

- Ты просто устал, - говорила она ласково, - это пройдет, я сделаю тебе отвар из трав, ты выпьешь – и всё пройдет. Ничего не бойся, если ты заболеешь, я тебя вылечу, если тебя ранят, я тебя выхожу, если тебя схватят, я тебя спасу...

- А если меня убьют?

- Я воскрешу тебя.

Она сказала это так просто и так уверенно, что я вскочил, чтоб только заглянуть ей в лицо. Нет, она не шутила, лицо ее было спокойным и светлым, и, окончательно потеряв рассудок от этой женщины, я спросил:

- А любить ты меня смогла бы?

Вопрос мой, наверное, был невозможен, потому что на этом светлом лице сначала появилось удивление, а потом смятение. Эрна долго не могла ничего сказать, но я уже понял, что бросил камень в какой-то жуткий застоявшийся омут. Я еще на что-то надеялся.

- Всё, что хочешь, Бриан, только не это.

Со своим смятением она справилась и сказала это твердо.

- Но почему?!

- Не заставляй меня что-то объяснять.

Ни на чем настаивать я не решился, я боялся потерять и то, что есть. Честно говоря, я и сам не представлял, что Эрну можно просто так обнять, взять на руки, пожелать, как земную смертную женщину, у нее и тела-то не было, одни одежды. Дух без плоти. Только почему-то при одной мысли, что эта женщина положит мне руки на плечи, у меня перехватывало дыхание.

Мы вернулись в лагерь. Она ушла готовить отвар, а я отправился взглянуть на пленных.

Пленные вели себя по-разному: кто хранил гордое молчание, кто понуро и отрешенно изображал полное смирение, кто-то задыхался от ненависти, кто-то бросался под ноги с оправданиями и мольбами.

Один молодой офицер в порванной кольчуге взглянул на меня с такой ненавистью, что я не смог пройти мимо. Я его узнал.

- Отведите его ко мне в шатер, - велел я охране, - я допрошу его лично.

Он не упирался, а пошел гордым шагом, высоко неся голову, как и положено сводному брату императора. Больше знакомых я среди пленных не встретил, но и этого было вполне достаточно.

Он грелся у походной печки и жадно пил горячее вино, у него была масса всяких титулов, которых я никогда не мог запомнить, он был слишком знатен, чтобы жениться на моей сестре, но и отказаться от нее он не мог. Так и жили. Он навещал ее два-три раза в году, дарил детям подарки и оставлял имперские деньги, но то было еще до войны.

- Далеко запрятался, - сказал он мне.

И это вместо приветствия.

- Да я не прячусь, - ответил я, - здравствуй, Герман.

Он отвернулся. Я разделся, чуя недоброе, он всё молчал. Я подошел, и он вскочил и вцепился в меня, как дикая кошка.

- Щенок! Ублюдок! Мразь! Я долго тебя искал! А ты, оказывается, вот где! Это что, новая роль? Не наигрался еще, скотина?!

- Пусти, - сказал я, скрипя зубами, - я объясню.

- Что ты объяснишь?! Что ты мне можешь объяснить, пьяная свинья!

- Я не пьян.

- Сейчас-то ты не пьян! Ублюдок… Где мои дети?! Где Марта?! Может, ответишь?! Ничтожество! Жалкий комедиант! Притворщик! Как ты мог до такого докатиться!? Как у тебя рука поднялась, мясник?!

Я терпеливо выслушал весь нескончаемый поток обвинений и проклятий, а когда он вцепился мне в шею, даже закрыл глаза. Я знал, что когда-нибудь это случится, – я встречу человека, который меня в этом обвинит, и мне придется-таки держать ответ. Когда я сам себя казнил, я всегда невольно представлял такого человека и сто раз уже перед ним оправдывался. Я только не предполагал, что это будет Герман.

Кто-то заглянул в шатер, и он отцепился.

- Всё в порядке, Бриан?

- Да. Это мой старый знакомый.

- Что-то он у тебя какой-то шумный!

- Давно не виделись.

Мы снова остались вдвоем. Герман глянул на свои руки, как будто запачкал их, потом опустошенно сел на скамью и уронил голову на грудь.

- Кто тебе сказал? – спросил я хрипло.

- Какая разница! - зыркнул он, - об этом знает весь город.

- Весь? – я сглотнул, - город?!

- Они, конечно, не знают, что ты их великий Бриан! Ты великий притворщик, Батисто! Впрочем, ты всегда любил подурить и помахать мечом. Тут тебе самое и место, душегуб. Но когда-нибудь всё равно всё откроется. Это здесь, на войне ты можешь убивать безнаказанно, а дома, у себя дома…

- Тебя я пока не убил, - я уже начал терять терпение, - или ты дашь мне сказать, или я, черт возьми, это сделаю.

Может только сейчас до него дошло, что мне ничего не стоило еще в поле с ним разобраться и сделать так, чтобы он замолчал навсегда. Он наконец смолк.

Я не думал, что он мне поверит, слишком сильна была его боль и велика его ненависть, он давно жил с этим, он привык к этой мысли, но я всё равно попытался. Я рассказал ему от начала до конца историю с кубком.

В палатке становилось всё холоднее, мы подсели вплотную к походной печке и подбросили в нее щепок. Огонь шумел и потрескивал, там внутри, в этих пылающих углях, было, наверное, очень горячо, но не так, как у меня в груди. Я смотрел на полное сомнений и подозрений лицо Германа и думал, что история моя слишком неправдоподобна, чтобы хоть кто-то мне поверил, и чтобы я смог отмыться от этого позора. Узнать бы только, кто это так жестоко «пошутил» надо мной!

- Слишком поздно я приехал, - сказал мой зять, - я собирался к вам летом, но Мемнон уже готовился к войне и не отпускал меня ни на шаг от себя.

- Поздно, - согласился я, - мы влезли в такие долги, что даже стали продавать наши статуи. Ты же знаешь, какой из меня добытчик!

Он посмотрел презрительно. Он знал.

- Ну, так и продавали бы всякую мелочь! А зачем вы продали Диониса?

- Диониса? С чего ты взял?

- С того, что ваш Дионис стоит у Мемнона в мраморной гостиной.

- Как? – оторопел я, - не может быть! Если только Карлос…

- Карлос никогда в жизни не продал бы семейную реликвию! Он убил бы тебя за это, если бы… если бы не за то.

Я подумал, что какое-то время дом был пуст, и Диониса вполне могли украсть. А вот дяде Карлосу, который меня терпеть не может, ничего уже не объяснишь. Да и какая теперь разница? Родной город для меня закрыт уже навсегда. Если я еще надеялся, что никто ничего толком не знает, и спустя много лет всё забудется, то теперь эти надежды рухнули.

Мы надолго замолчали. Герман смотрел на меня уже без прежней ненависти, но всё равно с великим подозрением.

- И что ты собираешься со мной делать?

- Что? Да ничего. Бери шубу, бери коня и проваливай к своим.

- Спасибо.

- Тебе спасибо, что ты меня предупредил. Скажи только, откуда? Откуда весь город знает, что это я их убил?

- Да видели тебя, - услышал я к своему ужасу, - видели всё своими глазами.

О, Боже!..

- Кто?! Кто мог видеть? Мы были дома, дверь закрыта, калитка далеко!

- Твой друг Креонт, - сказал Герман, - он как раз зашел за тобой.

- Креонт?!

- Он долго молчал, не хотел тебя выдавать. Но на дознании из него вытрясли.

Я вспомнил, что Юнона собиралась в Стеклянный Город, а может, уже поехала. Теперь она, наверно, отошлет мне бусы обратно!

Стемнело. Я проводил Германа за линию постов. Было зябко.

- Если ты не врешь, то мне тебя жаль, - сказал он на прощание.

- Мне тебя тоже, - ответил я, но он уже не слышал.

И я опять долго слонялся по лагерю один. Мы сегодня победили, но уже которую победу я не мог толком отпраздновать! Прежняя жизнь беспрестанно отравляла новую.

Поздно вечером пришла Эрна, принесла отвар. Глаза были тревожные: боялась, видно, что я опять вернусь к тому разговору. Мне уже было не до любви. Я выпил горькую гадость и поставил кружку на стол.

- Что за человека ты отпустил?

- Ты всё должна знать?

- Нет. Но, может быть, ты не знаешь, кто он?

- Я прекрасно знаю, кто он. Это мой родственник.

- Тогда ты родственник самому Мемнону.

Я взял ее за плечи.

- Эрна! Я устал от твоей проницательности! Она повергает меня в трепет. И мне совсем не это от тебя нужно!

- А что же?

- Ты сама знаешь.

- Бриан, я же просила тебя...

Я обнял ее осторожно, не дыша. Мне показалось, что она сама этого хотела, иначе, зачем стояла так близко, смотрела в глаза, покусывала губы?

- Пусти меня, - сказала она как-то растерянно.

И я обнял ее крепче. Тело у нее было. Правда, хрупкое как у подростка, но вполне настоящее, может даже, такое же горячее и потрясающее, как ее руки, и такое же красивое, как ее лицо. Голова закружилась: то ли от выпитой гадости, то ли от Эрны, то ли просто от накопившейся усталости.

- Бриан, пусти меня, я тебя прошу... Ну, зачем?

Я опустил руки.

- Ну, зачем? - повторила она с упреком, - тебе мало моей преданности?

- Извини. Показалось. Раз так, пусть всё остается по-прежнему.

Эрна посмотрела с тоской, кивнула и молча вышла. Отвергнутый полководец, только сегодня выигравший очередное сражение, обреченно сел за стол и откупорил бутылку.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31  

Комментарии