Наследник


      Кермиль был пограничной точкой. Когда мы сказали, что едем дальше, хозяева гостиницы посмотрели на нас как на припадочных. Я с трудом уговорил Сетвина остаться и ждать меня в гостинице, я даже коня оставил, потому что и скотину было жалко. Рано утром по скованной ночным морозом пустой дороге я пешком отправился в свой родной город. К полудню дорога подтаяла, вокруг всё было уже не бело от снега, а черно от пепла. Жуткая была картина в сочетании с необычной тишиной и зловещими предчувствиями.

Одно я почему-то твердо знал, что Эска жива, и что я найду ее. На что я надеялся, сам не понимаю. Просто слишком хотел этого, просто думал об этом всё время и днем, и ночью, и мысли не допускал, что ее нет.

Город показался вдали уже на закате. Я устал и продрог от холодного ветра и сырости, хорошо было бы встретить хоть один уцелевший дом, растопить в нем камин и согреться. Еще лучше было бы встретить живых людей. И уж совсем замечательно было бы встретить живую Эску!

Надежды мои не сбылись. Уцелевших домов не было, одни обгорелые стены. Трупов было много, возле каждого дома. Я уже видел такое в Араклее, только то было летом, знойным и беспощадным. Об этом не хотелось вспоминать.

Свой квартал я нашел. Харчевня была сожжена, в открытой ране выгоревшего окна виднелись останки обгорелой мебели. Я вошел в то, что осталось от двери, и долго бродил по золе и головешкам. Начал падать снег. Зима была невыносимо долгой и, казалось, ей не будет конца. «Сто тысяч лет метель мела...»

Что-то блеснуло под ногами. Я с удивлением поднял из кучи пепла свою детскую игрушку, которую подарил Доминику – трехцветную пластинку. Она совершенно не обгорела и не испортилась, так же переливалась как радуга, только к синему цвету добавился еще и фиолетовый. Пластинка стала четырехцветной. Я не стал ее испытывать, было не до игр, просто сунул в карман.

Мне надо было искать Эску. Царство смерти лежало передо мной в своей необъятной кошмарности, со своим зловещим холодом и запахом дыма, и я бродил по нему до темноты, теряя силы и надежду.

Оказалось, что живые люди в Тиноле все-таки были, но все они были невменяемы и больше походили на тени, чем на людей. Какой-то старик завывал не хуже волка на пороге своего сгоревшего дома, на мои призывы он не отозвался. Ребенок как мышь проскользнул в кучу обломков и не вылезал оттуда, как я его ни звал. Две женщины, взявшись за руки, шли куда-то с отрешенными лицами, увидев меня, они только расхохотались. Ни одна из них не была похожа на Эску.

Седая старуха, худая как смерть, ссутулившись рылась палкой в пепле. Она была босиком и в одном платьишке, из под которого проступали ее костлявые лопатки. Мне было не жарко даже в полушубке, я посмотрел на это несчастное создание с ужасом и решил отдать ей хотя бы шарф, если, конечно, она не припустит от меня как от звероящера.

Я подходил все ближе и ужас мой перемешивался с изумлением. Что-то знакомое было в ее движениях и в ее спутанных густых волосах, совершенно седых и запорошенных снегом. Потом она обернулась, и мне осталось, наверное, только взвыть и вцепиться себе в волосы. Это была моя Эска. Я хотел найти ее, я верил в это, я молил Бога, но того, что я увидел, я не пожелал бы никому.

Она побежала от меня. Такая худая, такая беспомощно босая и такая безумная! Большего ужаса я в жизни не испытывал.

Я орал, прыгая за ней через обгорелые балки и кучи барахла, я звал ее, я умолял ее. Она убегала, издавая немыслимые звуки, пока не споткнулась о колесо телеги. Мы вместе упали на снег, и мне еще долго пришлось с силой стискивать ее, пока она билась в конвульсиях.

Я лежал на снегу. То, что осталось от нее, лежало на мне и вздрагивало. Я прижимал ее к себе, стараясь хоть немного согреть, и целовал ее лицо.

- Эска! Ты живая! Успокойся, не бойся меня...

Как это ужасно, смотреть в безумные глаза. Даже у собак и кошек в глазах есть разум. У Эски его не было, только глубинная, вселенская пустота. Я закутал ее в полушубок, надел свои носки, замотал шарфом и нес до тех пор, пока не нашел дом, который сгорел только наполовину. Там были стены и крыша, и лавка, на которую я смог положить свою бесценную ношу.

В этом городе сгорело почти всё, и я с трудом нашел дрова для камина. Растопил снег в котелке, достал вино и закуску из мешка. Мне казалось, что в груди у меня завелось какое-то существо, которое исходит дрожью и скулит. Руки мои тоже дрожали.

Эска тихонько сидела на скамейке, потом спокойно сказала:

- Как жарко.

И это прозвучало для меня как гром. Я долго не мог повернуться. Я боялся, что мне только послышался ее голос, и глаза ее все также безумны, и лицо ее всё также несчастно. Одно я понимал: разум ее еле-еле теплится, и нужно быть с ней очень осторожным, не делать резких движений, не сказать ничего лишнего...

- Вот и ты, - проговорила она, когда я повернулся, - я знала, что мы встретимся.

- Я тоже, - прохрипел я, глотая ком в горле.

- Скажи, долго мы еще будем в этом аду?

Ни удивления, на радости по поводу нашей неожиданной встречи у нее не было, она была как во сне.

- Нет, - сказал я, - конечно, нет, проснемся и пойдем.

- Проснемся? - удивилась она, - зачем спать?

- Тогда пойдем прямо сейчас. Поешь только.

- Зачем есть, Кристиан?

Она все-таки была безумна, и я из осторожности ничего не стал отвечать. Сел рядом с ней, взял ее за руку. Рука была горячей. Мне хотелось схватить Эску, прижать к сердцу и завыть от тоски и жалости, но я боялся шевелиться, боялся снова увидеть в ней то ужасное и дикое существо, что с воплями удирало от меня по развалинам.

- Наверно, ты и в самом деле любишь меня, если мы снова встретились, - вздохнула она.

- Конечно, люблю, - сказал я.

- Ты пришел за мной?

- Да, да, да!

- Как хорошо... - Эска повернула ко мне свое лицо, уже не безумное, но всё равно странно-отрешенное, с потусторонней какой-то улыбкой, - ты так изменился, Кристиан... а помнишь когда-то, еще при жизни, у тебя были борода и усы? Помнишь?

- При жизни?

- Не помнишь... А потом ты хотел на мне жениться и поэтому побрился, а потом ты ушел на кладбище и больше не вернулся... Мне сказали, что тебя убили. Ты помнишь, как тебя убили?

- Нет. Уже не помню.

- Странно, я тоже не помню, как я умерла... Ладно, пойдем. Куда ты хотел меня вести?

- Не вести, а нести, - поправил я, уже немного понимая, в чем заключается ее безумие: бедной моей Эске легче оказалось поверить в то, что умерла она сама, а не все вокруг нее, - я понесу тебя, ты же без сапог.

- Зачем мне теперь сапоги? - снова удивилась она, - духи не мерзнут.

«Не едят, не пьют, не спят», - докончил я про себя, - «что же мне с ней делать!»

Самое поразительное, что она действительно не мерзла. И не хотела есть, хотя не ела, наверно, недели три, и не спала ни минуты! Мне пришлось смириться с тем, что она идет рядом со мной босиком, ступни ее, которые я время от времени трогал, не веря своим глазам, были горячи как ладони. Ни шарф, ни шуба ей были не нужны, она действительно напоминала дух без плоти.

Мы шли в темноте под хмурым беззвездным небом, и мне самому уже начало казаться, что я на том свете, а не на этом. Во всяком случае, мне туда хотелось. Жить надоело до отвращения.

«И снова тьма, и снова вьюга сто тысяч лет, сто тысяч лет...» Как ты угадал, мальчик, со своим стихом!

К утру мы дошли. Сетвин мирно завтракал у себя в комнате, но наш приход заставил его поперхнуться. Я уже привык к Эске и не подозревал, до какой степени ужасно она выглядит со стороны.

- Кто это, Кристи? - спросил он ужасным шепотом.

- Моя жена, - ответил я.

- Боже милосердный!..

Эска подошла к столу, склонила голову набок как удивленная кошка и забрала у Сетвина бутерброд с маслом.

- Зачем ты ешь?

Я буквально сгреб ее в охапку и отнес на кровать.

- Полежи тут, отдохни, хорошо?

- Я не устала.

- Полежи, я прошу тебя.

Я надеялся, что так она все-таки уснет. Сетвин смотрел на меня, как на приговоренного к четвертованию.

- Она считает, что мы все уже на том свете, - сказал я тихо, - не ест, не спит, не чувствует холода...

- Так она долго не протянет, - вздохнул он, - и умрет от истощения, на этот раз по-настоящему.

- Прямо не знаю, что с ней делать!

- Лечить. Ей нужен Ластер, если он, конечно, в Трире.

- Он лечит тело. А ей надо лечить душу.

- Он может всё.

- Я видел его недавно у Альфина.

- Да, они как-то связаны...

Эска не спала, она впала в какое-то забытье. Видимо, сил в ее хрупком тельце осталось так мало, что она не могла даже открыть воспаленных от бессонницы век. Мы купили карету, я завернул ее в пуховое одеяло и всю дорогу прижимал к себе как младенца. Иногда она приходила в себя, с трудом произносила несколько слов и снова забывалась. Она угасала на моих руках как свечка.


1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27   28   29   30   31   32   33   34   35   36   37   38   39   40   41   42   43   44   45   46   47  

Комментарии