Завещание Малого Льва

Скирни сжимала в руках совершенно мокрую салфетку. Она ничего не помнила. Напротив в тусклом пламени догорающих свечей сидела усталая, печальная Гева, она смотрела с такой нежностью своими бездонными зелеными глазами, что хотелось броситься к ней и прижаться. У Скирни был идеал - Флоренсия Нейл. Второй потрясающей женщиной в ее жизни была жрица Гева. Правда, ее она еще и побаивалась.

Богини почему-то не удивляли, золотые львицы тоже, они просто казались нереальными, сказочными существами, Гева же была настоящей. Она прожила сорок тысяч лет не на небе, не в мирах иных, а здесь, на грешной земле, она всё видела и всё понимала.

- Что это? - спросила Скирни растерянно, - я плакала?

- Ничего страшного, - улыбнулась Гева, - так бывает.

- Море слез?

- В жизни ты очень сильно себя контролируешь, детка. Вот и накопилось. Знаешь, это даже хорошо, что ты выплакалась, теперь тебе будет полегче.

- Я ничего не помню, - сказала Скирни.

Жрица молчала. Это было странно и даже страшно.

- Гева, скажи же мне… почему ты молчишь? Ты поняла, что со мной?

- Да. Я поняла, что с тобой, - жрица вздохнула, - но даже не знаю, смогу ли тебе помочь. Это зависит только от тебя.

- От меня?

- Ты уникальная женщина, Скирни. Всё, что я предполагала - неверно. Возможно, мне вообще не стоило в это лезть.

- Гева, ты меня пугаешь.

- Нет-нет, не волнуйся. Ничего ты ужасного не совершила. И не совершишь никогда. На тебе нет никакого греха. Ты очень хорошая, Скирни.

- Гева…

- Да-да. Ты в самом деле очень хорошая девочка, - жрица покачала головой, как будто не одобряла этого, - ты даже слишком хорошая. И в этом вся твоя беда. Ты такая, другой быть не можешь. Леций даже говорил, что ты святая.

- Он так сказал?

- Он в чем-то прав. Может, ты и не святая, но определенно к этому стремишься.

Скирни не возражала. Как взрослая, честная женщина, она вполне могла себя оценить. Она была добра. Она считала, что это самое главное. Она даже не нуждалась во внешней красоте, к ней и так все тянулись: и мужчины, и женщины. Она была немножко волшебницей, когда дело касалось ее пациентов. Это она тоже про себя знала, считала, что вполне свой дар заслужила и должна его использовать с полной отдачей. Этим и занималась всю жизнь. И вообще она была вполне довольна собой и своей жизнью… если только не вспоминать мерзкое прошлое.

- Я не то чтобы стремлюсь, - сказала она, - так получается.

- Ты хочешь быть совсем безупречной, да?

- Нет. Просто жить в согласии с собой и своей совестью.

 - Хочешь, Скирни, - строго посмотрела на нее Гева, - хочешь быть святой, не меньше. И на самом деле вся твоя беда именно в этом. Согласия с собой у тебя нет. Ты слишком к себе строга, Скирни. Ты требуешь от себя невозможного. Ты ненавидишь себя за такие обычные слабости, которые другая женщина давно бы себе простила и жила бы себе спокойно со своим прекрасным мужем. Что я могу тут сделать? Это вопрос твоей гипертрофированной совести. Ты сама не желаешь себя прощать.

- Считаешь, всё безнадежно?

- Наоборот. Я считаю, что всё скоро образуется, если ты не будешь претендовать на вселенскую безупречность. Ведь этого от тебя никто не ждет, кроме тебя самой. Пойми! И монашество твое тоже никому не нужно. Ты любишь Льюиса, Льюис любит тебя, а всё остальное – чушь и накипь.

- Чушь и накипь, - повторила Скирни с горечью, - спасибо, Гева. Я поняла.

- Я тебе сделаю настой, если хочешь. Будешь принимать на ночь по полчашки. Это поможет успокоиться.

- Да что ты, Гева. Я спокойна.

Она сказала так и снова прослезилась, от этого даже стало неловко.

- Оно и видно, - вздохнула жрица.

На том их разговор и кончился. Скирни вышла на мороз. После духоты и полумрака этот мир просто поразил свежестью и яркостью. И мысли пришли в голову тоже свежие и яркие. Хотелось непременно что-то сделать или изменить в этой жизни. Она побродила по стоянке вокруг своего модуля, потом посмотрела на часы и позвонила Ольгерду.

- Да, - сказал он деловито.

- Папа, это я.

- Привет, Скирни. Что у тебя?

- Папа… ты очень занят?

- Умеренно.

- Папа… мне надо на Шеор.

- На Шеор?!

- Мне надо срочно увидеть Льюиса.

Она так редко его о чем-то просила, что упираться он не стал.

- Ну, хорошо. Прилетай к нам домой. Я как раз успею переодеться.

Хорошо иметь отца Прыгуна! И мужа Прыгуна, и дядю Прыгуна и прочих родственников. Скирни до сих пор порой удивлялась, как ей удалось заиметь такую родню! Потом она вспоминала, что если бы не Льюис, ничего бы этого у нее не было. Был бы грязный задний двор, где она состарилась бы преждевременно или умерла бы давно от голода. Но Бог ее почему-то любит, и он послал ей прекрасного белого принца с далекой звезды. И она любит его больше жизни. Так неужели же эта любовь не сильнее какой-то «накипи»?!

Папа Ольгерд обнимал крепко. Он и выглядел мощно и был таким физически. Скирни подумала, что у нее сейчас треснут ребра.

- Какие вы все разные, - проговорила она, вспомнив, как деликатно и ласково переносил ее Леций.

- Не мешай, - строго сказал отец.

Она затихла, благодарно и доверчиво обвивая его шею руками. Они стояли во дворе его дома между качелей и снеговиков. Своего отца она преданно, без памяти любила. Она вообще искренне любила многих в силу своего доброго сердца. Но Ольгерда она сама себе в папы назначила, когда ему уже некуда было деваться. Ей очень этого хотелось.

Он тогда был несчастен. Они почему-то все тогда были несчастны: Ольгерд, Леций, Молчун-Сиргилл, такие большие сильные дяди, которых ей было до смерти жалко. Жалость вообще была основным чувством в ее жизни, она ею управляла. И из-за этой жалости - Скирни вдруг вспомнила - она сама приходила к одному охраннику с грустными глазами. Он никогда ее не требовал, просто ходил такой одинокий и потерянный и даже чем-то болел. Она его жалела, она приносила ему заваренную травку и даже сама раздевалась, и ей было приятно, что ему хорошо, и он смотрит на нее с благодарностью.

Не об этом ли говорила Гева? Неужели за это она не может себя простить? Странно… она даже забыла, как его звали. Может, она еще что-то забыла?

Всё это Скирни вспомнила во время прыжка. Ольгерд крепко держал ее, они падали в бездну, но страшно не было. Чего можно бояться с таким папой, даже если он и не родной? Чего можно бояться рядом с Ольгердом Оорлом?

- Приехали, - сказал он и погладил ее по волосам.

Было холодно. Ей объясняли, что после прыжка всегда идет понижение температуры. Выход канала всегда холоднее, чем вход.

- Мы на Шеоре? - зачем-то спросила она.

- Судя по бронзовеющим краскам заката…

Скирни еще не открывала глаз. У нее кружилась голова.

- Как же хорошо иметь папу Прыгуна!

- Хорошо иметь хорошего Прыгуна, - усмехнулся Ольгерд, - посмотри куда мы попали!

Они были в поле, в широком голом поле с осенней высохшей травой, полегшей от дождей. И холодно было от пронизывающего ветра. Город Хаах маячил далеко на горизонте.

- Такова моя точность попадания, - развел руками Ольгерд, - плюс-минус километр. Я не Индендра.

Он устало сел прямо на траву, достал фляжку из-за пояса и глотнул. Тут же захотелось погладить его по голове. Мужчины вообще напоминали ей собак, больших и неприкаянных лохматых псов, которых так и хочется потрепать за ушами и приласкать.

- Ладно, папочка, это мелочи, - она присела рядом с ним, - главное, что ты планетой не ошибся.

- Я только домой хорошо попадаю, в Радужный. Привычный такой маршрут. Да и то позавчера в лужу угодил перед калиткой. Там уж март, всё растаяло.

- С тетей Гердой? - уточнила Скирни.

- Да, - он вздохнул, - в который раз с тетей Гердой. Знаешь, мужья приходят и уходят. А брат остается.

- А Льюис мне и муж и брат, - заметила она.

- У этих аппиров, - Ольгерд даже засмеялся, - сплошной инцест! И мы туда же.

Она улыбнулась, но в самом деле ей было грустно.

- Почему она ушла, папа? Ты же больше знаешь. Что у них случилось?

Ольгерд помрачнел, вспоминая, и сказал уже раздраженно:

- А с ним вообще жить нельзя. Я ей когда еще говорил…

- Почему нельзя?

- Ему не жена нужна, а красивая кукла для спальни и для торжественных приемов, которая не будет соваться в его великие дела. Это Герда-то! Капитан звездолета! Она могла горы свернуть, а что сделала? Родила ему двоих детей, совершенно невоспитуемых, и свихнулась на собственной внешности. Куда-то же надо энергию направлять! Вот и все ее достижения. Теперь она хоть делом займется.

- Каким?

- Собирается открыть салон красоты для стареющих дам. И быть живым олицетворением вечной молодости. И мне кажется, у нее получится.

- А он сказал, - вспомнила Скирни, - что вместе с ней состарится.

- Слова. Сплошная теория, как и вся его любовь. Никогда он ее не любил, дочка. Он вообще любить не умеет. Жена у него на двадцать пятом месте, вполне определенном. Он правитель, он политик, он практичный реалист, между прочим, хотя и жутко обаятельный. И знает это, и пользуется этим. Ты смотри с ним поосторожнее. Я замечаю, он тебе нравится.

- Не то слово, - сказала Скирни, ей было досадно всё это слышать.

Ольгерд чуть не подпрыгнул.

- Что?! Не то слово? Ты что, уже влюбилась что ли?!

- Нет, - улыбнулась она, - просто считаю, что он лучше всех.

Ей было странно, почему никто не замечает, что Леций самый добрый? Что именно это в нем главное, что бы он ни делал? Она сама, всегда движимая жалостью и состраданием, очень остро чувствовала это в нем. Наверное, и он по той же причине называл ее «святой». Они были похожи. Они опознали друг друга, как два существа одного вида. И они действительно, как Леций выражался, были «два самых больших дурака в галактике». Но как это было объяснить другим?

Ольгерд всё еще смотрел на нее с подозрением. Она даже покраснела.

- Папа! Ну ты что? Как ты мог подумать?

- Знаешь… если этот голубоглазый князь будет пудрить мозги моей дочери…

Скирни посмотрела на него и поняла, что он сам Леция любит, только притворяется зачем-то.

- Как будто ты не пудрил мозги его дочери, - улыбнулась она, - кто был женат на Риции?

- Вот черт, - усмехнулся Ольгерд, - я и говорю: у этих аппиров сплошной инцест. Крыть нечем, детка. Повязан по рукам и ногам!

- Ну, признайся! Он ведь хороший, правда?

- Хороший! Знаешь сколько он мне крови попортил?

- А ты ему?

- Ладно, - сказал Ольгерд, подумав, - не спорю, хорошее в нем есть. Не зря же мы его столько лет на земной лад перевоспитываем! Но почему это он лучше всех, я не пойму? У тебя что, отца нет? Как тягловая лошадь - так это я, а как самый лучший - так он!

- Папа! - Скирни засмеялась и снова обняла его, - я имела в виду аппиров. А для меня, конечно, ты самый лучший.

- Вот то-то!

Было холодно. Они позвонили во дворец и попросили Лале прислать модуль. Прилетел за ними Дик. Оказалось, что Льюис во дворце, пропадает с иврингами в опытной лаборатории. А в пустыне разыгралась песчаная буря, и делать там нечего.

Скирни почему-то представляла, что всё будет иначе. Она видела себя с Льюисом вдвоем, в песках, возле входа в зловещую дыру. Она видела бронзовый закат, догорающий костерчик, палатку, яркие звезды в темно-багровом небе, океан звезд над бескрайней пустыней. И они лежат на песке и бесконечно целуют друг друга, как это было в той дивной сказке на озере Нучар.

- Ассоль здесь, - сообщил Дик, - всклокоченная какая-то. С утра с бутылкой не расстается.

- А чего ты хочешь? - сказал Ольгерд, - девчонка без башни, а родители никак со своей любовью не разберутся.

- Грязная, вся расцарапалась где-то. Вы скажите деду, пусть последит за ней что ли. Нас-то она не слушает.

- А ее Эдгар воспитывает.

- Скажите Эдгару.

- Боюсь, Дик, ему тоже с этим чертенком не справиться.

- Не знаю, дядя Ольгерд. Маленькую я ее шлепал, а теперь сразу синей сферой по башке получаю. И что тут сделаешь?

- Да ничего. Уже поздно что-то делать.

- Зря бабуля нас бросила. Теперь девчонка совсем сорвется.

Скирни не хотела думать о грустном. Она увидела впереди деревянное кружево удивительного города - Хааха, и сердце ее замерло от восторга и некой досады. Так вот где Льюис обитает без нее! У него тут такая красота, такая лесная сказка, друзья-ивринги, лаборатория, дыра в пустыне и потрясающие багрово-оранжевые закаты.

- Посмотрите, - сказала она со щемящей тоской, - вы только посмотрите, какой закат!

 

1   2   3   4   5   6   7   8   9   10   11   12   13   14   15   16   17   18   19   20   21   22   23   24   25   26   27  

Комментарии